Алексей Кручёных. Стихотворения. 1921–1952 - Алексей Елисеевич Крученых
прослабленный!..
«Фрейд» и «Весна или осень?..» (РГАЛИ, фонд А. Кручёных)
53. «Весна или осень?..»
Весна или осень?
В стужу
шагаю по лужам,
а сердце просит:
– Хочу быть мужем!
Её, туманно-сизой,
резвучей англичанки,
в день трижды изнасилованной…[14]
Все остальные – жирные свиньи,
пусть распухают
любовной грыжей
средь грязных
сортиров…
54. «О, молодость!..»
О, молодость!
При всякой девичьей оплошности,
при капиллярно-докторском уколе,
ты так проникновенно
и нежно
краснеешь!
Ты не терпишь укоров.
У тебя так много лебяжьей гордости
и так мало
жирно-житейских денег!..
55. Гроза
Будто взрыв газовой колонны,
с тёмных балок,
из закрома зноя,
грузно треснул ГРОМ, —
и упал
к твоим ногам
БЛАГОДАРНЫЙ
ОГНЕДЫШАЩИЙ
ГРОЗОИД.
Приласкай
прозрачную абстракцию —
БОРЗУЮ…
56. Научные каракули
Мозазавр прополз, гремя, как поезд,
искушая трёх лягушек
броситься в зубастую пещеру
дреколевского периода.
И зелёные летуньи,
жалобно раскрыв животики,
перемахнули последнюю ступень…
57. «Флавия, Флавия Этрусская!..»
Флавия, Флавия Этрусская!
Твой дерзкий муж
распятой мухой
виолончелит реквием.
А воспалённые юноши
троекратно руки твои
обвивают поветрием,
страстно заключают договор
на открытие
художественной фотографии.
58. Вариант
(См. «Рубиниада»)
В мусорных кабаках пасмурное ведро
опрокидывает пятнами заржавленное пиво,
трясёт подмоклой бородой,
тычется в ноздри вилкою, —
иные отдыхают так.
А я в любой отпуск,
выходной час
тороплюсь
в холодное Кунцево.
59. К рис[ункам] Ю. Олеши и Достоевского
Заместо огорода —
КОЗЁЛ В БРЕДУ!
Муравьиные рога!
И рядом —
сплошная судорога! —
обезумевший мастер Леонардо
в шамкающих рытвинах рта.
И надо всем —
строгостью возносится
железо-небоскрёбное
копьё
ки́рки!..
60. «Сердце…»
Сердце —
кровавая Африка,
язык —
джаз-банд, Америка.
Каждый жест —
катáстрофа!
С кем бы,
с кем бы мне
силу померять?!
Против одного —
100 миллионов,
и это только,
только что норма!
Я и хартия,
я и Закон!
От слова моего —
вижу сожжённым
неприятельский город!
Но горе всем маловерам,
позор,
позор, кто не видит:
до лу-у-ны великан!
Они видят не дальше,
как свой забор,
мозги их
зацарапал
пайковый капкан!
И я плевал
на все их подвохи
и на всю их
рег-ла-мен-тацию!
1932
61. «Скажи – раскрыть…»
Скажи – раскрыть
какие глубины
какого океана
со всеми рыбами[15]
неизмеримыми
кишеньем битв,
кувырканьем,
какие потопленные сокровища,
чтоб развлекло тебя на миг
живых ромбоидов мельканье
зелёно-водорослевых?
62. Дневник
Я в детстве думал:
цель жизни – это Брюллов,
великий художник,
но жизнь сорвала с него одежды.
Юношей думал:
цель – это Гоголь,
великое мастерство —
Достоевский, Пушкин,
стихи
с последней страстью и воплем.
Но – уже очень поздно! —
узнал, что стих —
это то же, что водка
(прелюдия, подъём!),
а кончается одним —
убийственной любовью,
тоской по Иритину!
Бей же меня, мама, по роже,
Что я изменил Марксу и Майн Риду!
12/VI [1932]
«После „Про это“…»
После «Про это»
не пишут про это
даже самые
паршивые поэты.
64. Эпитафия
Рядом с телеграфом
жил Олéша,
супротив почтамта
жил Алёша…
Вспоминайте, братья рыбы,
об Олеше,
вспоминайте, сёстры птицы,
об Алёше…
[1932 г.]
Ю. Олеша. Портрет А. Кручёных. 1930–1940-е (РГАЛИ, фонд Ю. Олеши)
65. «Богиня славы…»
Богиня славы
мой подвиг слабый
провидит прозорливо.
Как тонкий кустик
скрипит седой мой бюстик
среди сатиров.
Собаки рыщут,
прохожих тыща
его плевками
ОЗАРИЛА!..
66. «Не оттого, что колодой украшен…»
Не оттого, что колодой украшен,
зовётся «колодезь»,
а оттого, что холодной струёй
звонко бьётся холодезь.
67. «Ирина!..»
Ирина!
Сквозь щели всех
злокозненных законов
НЕВРИДИМКОЮ,
уколом шприца
я просочусь к тебе.
И запищу, и замурлычу…
Но не про чувства,
чтоб прошуршать о пятилетке,
о будущей войне,
чтоб распрямить коленки
и сквозь туман
(нарыв столетий!)
провидцем быть вдвойне.
Чтоб прошуршать о целом мире,
позабыв про чувства, —
(о них шепчу
в глубоком сне)…
68. «Разлучница…»
Разлучница,
холоднокровная пучеглазая рыба
с острозубым щучьим ртом,
воспалённые дёсны синеют.
Прости меня, прости, Ирина.
я был тупорылым
криволапым котом,
когда пел свои песнопенья.
69. «Прошляки любят плосколобых поэтов…»
